КНИГИ КИРИЛЛА ПОТЁМКИНА

22. ПА­ЛАЧ. «МУ­ДАК-МО­ЛОД­ЧИК»

Я прос­нул­ся.

Я открыл гла­за.

По­то­лок встре­тил ме­ня при­выч­ной кри­вой тре­щи­ной, по­хо­жей на шрам от неу­дач­но­го вскры­тия. Жёл­тое пят­но от про­теч­ки в уг­лу на­по­ми­на­ло кар­ту не­су­ществую­ще­го, прок­ля­то­го ма­те­ри­ка. До э­то­го мо­мен­та я про­сы­пал­ся нес­чёт­ное ко­ли­чество раз: и­ног­да в пло­хом настрое­нии, ча­ще — в отвра­ти­тельном. Но се­год­ня спёр­тый воз­дух квар­ти­ры, про­пи­тан­ный за­па­хом пы­ли и нес­ти­ра­ных прос­ты­ней, по­ка­зал­ся мне о­со­бен­но не­вы­но­си­мым.

Ти­ши­на зве­не­ла, на­ру­шае­мая лишь на­туж­ным, а­рит­мич­ным гу­де­нием ста­ро­го хо­ло­дильни­ка на кух­не. Э­тот звук ввин­чи­вал­ся в мозг, как свер­ло.

Не пом­ню, ког­да я пос­лед­ний раз встре­чал но­вый день в доб­ром рас­по­ло­же­нии ду­ха. Но се­год­ня ут­ром, ед­ва вы­ныр­нув из сна, я в го­лос ска­зал, чуть ли не крик­нул в э­ту зап­лес­не­ве­лую пус­то­ту квар­ти­ры:

— Му­дак-мо­лод­чик!

Я не прос­то ска­зал — я конста­ти­ро­вал. Слов­но врач, ста­вя­щий о­кон­ча­тельный, не под­ле­жа­щий об­жа­ло­ва­нию диаг­ноз. По мое­му мне­нию, дан­ная ха­рак­те­рис­ти­ка в нас­тоя­щий, конкрет­ный ут­рен­ний мо­мент как нельзя луч­ше под­хо­дит ко мне се­год­няш­не­му.

Я сбро­сил о­дея­ло.

Хо­лод по­ла об­жёг ступ­ни.

Я поб­рёл в ван­ную, ста­раясь не смот­реть в зер­ка­ло, но взгляд сам на­шёл от­ра­же­ние.

По­мя­тое ли­цо.

Крас­ные про­жил­ки в гла­зах.

Ще­ти­на, ко­то­рой мож­но шли­фо­вать дос­ки. Ти­пич­ный портрет ге­роя на­ше­го вре­ме­ни.

Раньше, е­щё вче­ра, ког­да те­че­ние пов­сед­нев­ной жиз­ни ка­за­лось неп­ре­ре­кае­мой нор­мой, э­то оп­ре­де­ле­ние ед­ва ли ко мне от­но­си­лось.

Я жил как все.

Я плыл как все — э­та­кая раство­рён­ная в людской мас­се е­ди­ни­ца, ни­чем не вы­де­ляю­щая­ся на фо­не та­ких же у­бо­гих, как и я, без­ро­пот­ных о­бы­ва­те­лей.

Я су­щество­вал, пог­ре­бён­ный за­жи­во внут­ри е­ди­ной людской мас­сы из ра­зум­ной, пос­те­пен­но у­ми­раю­щей пло­ти, из­вер­гаю­щей­ся с бес­ко­неч­ным КПД из жер­ла вул­ка­на жиз­ни.

Впро­чем, моё о­ди­но­чество ник­то не на­вя­зы­вал.

Я сам выб­рал э­то. Моя квар­ти­ра прев­ра­ти­лась в бун­кер. В сар­ко­фаг.

Чем больше я наб­лю­дал, как э­та «ра­зум­ная плоть» функцио­ни­рует, тем сильнее хо­те­лось дис­тан­ци­ро­ваться. О­ни не прос­то жи­ли; о­ни по­жи­ра­ли. По­жи­ра­ли вре­мя, по­жи­ра­ли друг дру­га, по­жи­ра­ли пла­не­ту, и всё э­то — с вы­ра­же­нием са­мо­до­вольной пра­во­ты на ли­цах.

С каж­дым днём я ста­но­вил­ся всё бо­лее не­лю­ди­мым. Мои кон­так­ты ог­ра­ни­чи­ва­лись ра­бо­чи­ми, су­гу­бо тех­ни­чес­ки­ми воп­ро­са­ми, а по ве­че­рам я пред­по­чи­тал ком­па­нию книг и­ли аб­со­лют­ной ти­ши­ны. Кни­ги, по край­ней ме­ре, вра­ли честно — о­ни не пре­тен­до­ва­ли на за­ме­ну реальнос­ти. Я с тру­дом вы­но­сил об­щество лю­дей: их мел­кие конфлик­ты, их бессмыс­лен­ная суе­та, их спо­соб­ность лгать се­бе и дру­гим, что­бы прос­то «плыть» дальше, вы­зы­ва­ли у ме­ня поч­ти фи­зи­чес­кое отвра­ще­ние.

Сло­во­со­че­та­ние «му­дак-мо­лод­чик» се­год­ня прев­ра­ти­лось в не­зыб­ле­мую констан­ту мое­го по­ве­де­ния.

Вот и до­жи­ли…

Искро­мёт­ная фра­за де­да-муд­ре­ца — ю­мор­ное о­пи­са­ние не­кое­го э­фе­мер­но­го об­ра­за э­та­ко­го бессреб­ре­ни­ка, «до­го­нош­но­го» неу­дач­ни­ка, раз­гильдяя-ин­тел­ли­ген­та, не­по­ня­то­го ок­ру­жаю­щи­ми, да­же са­мы­ми близ­ки­ми людьми, — нас­тиг­ла ме­ня, греш­но­го, как ка­ра не­бес­ная, и проч­ным пси­хо­ти­пом уг­нез­ди­лась в моей мя­теж­ной го­ло­ве.

Ве­роят­но, э­то са­мое буйство неп­рия­тия об­щеп­ри­ня­то­го сте­рео­ти­па бы­тия на­ча­лось при­мер­но год на­зад.

Пом­ню, мне за­хо­те­лось тог­да трес­нуться с раз­бе­гу го­ло­вой об сте­ну.

Да-а…

— В ны­неш­нем ми­ре луч­ше быть ска­мей­кой… — про­бор­мо­тал я. — Точ­нее, счастли­вой ска­мей­кой.

Я предста­вил се­бя де­ре­вян­ным, пок­ры­тым ла­ком, ввин­чен­ным бол­та­ми в ас­фальт пар­ка. На ме­ня га­дят го­лу­би, на мне вы­ре­зают ма­тер­ные сло­ва под­ростки, на мне спят бом­жи.

Но мне пле­вать.

Ска­мей­ка ви­дит всё.

О­на ви­дит ложь, суе­ту, от­чая­ние. Но о­на мол­чит. Всег­да и со­вер­шен­но. О­на прос­то есть.

О­на не у­частвует.

И­деальный сви­де­тель.

Се­год­ня ут­ром пло­ти­ну мое­го внут­рен­не­го восприя­тия на­ко­нец прор­ва­ло. Я пос­мот­рел на стоп­ку неоп­ла­чен­ных сче­тов на тум­боч­ке. На по­гас­ший эк­ран смартфо­на, ко­то­рый у­же на­чал виб­ри­ро­вать от ра­бо­чих ча­тов. Мут­ный по­ток сте­рео­ти­пов ис­сяк, об­на­жив за­сы­пан­ное неп­риг­ляд­ны­ми ос­кол­ка­ми па­мя­ти плес­не­ве­лое дно.

Мой взгляд у­пал на чёр­ный пря­моу­гольник те­ле­ви­зо­ра в уг­лу. Я не вклю­чал е­го не­де­лю. Ру­ка са­ма по­тя­ну­лась к пульту. За­чем?

Что­бы у­бе­диться. Что­бы до­ба­вить пос­лед­нюю кап­лю я­да в ут­рен­ний ко­фе.

Щел­чок. Эк­ран вспых­нул. Но­вос­ти. Центральный ка­нал. На ме­ня смот­ре­ла О­на.

И­деальная ук­лад­ка, хищ­ный, гео­мет­ри­чес­ки вы­ве­рен­ный раз­лёт бро­вей, гла­за — два хо­лод­ных го­лу­бых ла­зе­ра. До­ро­гой пид­жак, си­дя­щий как бро­ня. О­на ве­ща­ла о рос­те э­ко­но­ми­ки, о про­ры­вах в нау­ке, о том, как всё у нас, о­ка­зы­вает­ся, за­ме­ча­тельно.

Её го­лос был бар­хат­ным, у­ве­рен­ным, гип­но­ти­чес­ким. Ввин­чи­ваю­щим­ся в у­ши. Я зас­тыл с зуб­ной щёт­кой в ру­ке.

— Врёшь, су­ка, — ска­зал я ей в ли­цо. — Врёшь и не крас­неешь.

О­на, ра­зу­меет­ся, не ус­лы­ша­ла, про­дол­жая у­лы­баться своей от­бе­лен­ной на мил­лион руб­лей у­лыб­кой.

Э­та у­лыб­ка не ка­са­лась глаз. Гла­за ос­та­ва­лись мёртвы­ми. Стек­лян­ны­ми.

— Чем при­кормлен­нее жур­на­лист, тем лег­че е­му врать, да? — спро­сил я у эк­ра­на, чувствуя, как внут­ри за­ки­пает глу­хая зло­ба. — Пос­мот­ри на се­бя. Твоя ко­жа лос­нит­ся от сы­тос­ти. Твой же­лу­док на­бит де­ли­ка­те­са­ми, а со­весть за­ли­та до­ро­гим конья­ком. Те­бе не нуж­но нап­ря­гаться, что­бы лгать. Ложь для те­бя — э­то прос­то от­ра­бот­ка пай­ка. Вы­со­ко­ка­ло­рий­но­го пай­ка.

Прик­леен­ная у­лыб­ка…

Я вгля­дел­ся в её хо­лё­ное, наш­ту­ка­ту­рен­ное ли­цо. В э­том ли­це бы­ло что-то пу­гаю­щее, поч­ти ме­ха­ни­чес­кое. Слов­но под слоем то­нально­го кре­ма скры­вал­ся не че­ло­век, а био­ро­бот, зап­рог­рам­ми­ро­ван­ный на трансля­цию ус­по­кои­тельно­го бре­да. Кук­ла с про­цес­со­ром вмес­то ду­ши.

— Знаешь, в чём твоя проб­ле­ма? — про­ши­пел я. — Ты слиш­ком и­деально выг­ля­дишь для ми­ра, ко­то­рый ка­тит­ся в..жо­пу!

О­на моргну­ла. На се­кун­ду мне по­ка­за­лось, что о­на смот­рит пря­мо на ме­ня. Сквозь ки­нес­коп. Сквозь ки­ло­мет­ры ка­бе­лей. Смот­рит с през­ре­нием, как на та­ра­ка­на.

— Не­на­ви­жу, — вып­лю­нул я. Я по­до­шёл к ро­зет­ке и с нас­лаж­де­нием вы­дёр­нул шнур.

Эк­ран по­гас.

Фальши­вая, прик­леен­ная у­лыб­ка свер­ну­лась в точ­ку и ис­чез­ла в чёр­ной бездне ки­нес­ко­па.

Ту­да ей и до­ро­га…

Те­ле­ви­зор за не­на­доб­ностью мож­но вы­ки­нуть. Пря­мо сей­час. В ок­но. Пусть ле­тит с чет­вёр­то­го э­та­жа и ра­зобьёт­ся вдре­без­ги, как и моя карье­ра. Ос­та­вить над­ле­жит только лен­ту су­хих до­ку­мен­тальных, у­же свер­шив­ших­ся фак­тов. Без лжи­вой ин­терпре­та­ции жур­на­люг. Вот только где же най­ти та­кую ни­ко­му ком­мер­чес­ки не­вы­год­ную но­востную фак­то­раль ис­то­ри­чес­ко­го те­ле­тай­па, да­бы не тра­тить вре­мя на от­сеи­ва­ние де­вя­нос­та де­вя­ти про­цен­тов не­нуж­но­го сло­воб­лу­дия?

— Да-а.. А на ра­бо­ту, — я пос­мот­рел на ча­сы, че­рез час у­же выез­жать, — я се­год­ня не пой­ду. Пош­ли все на…

Так проз­ву­чал мой пер­вый нас­тоя­щий при­каз са­мо­му се­бе. Не без­ро­пот­ное «на­до», а жёсткое, яс­ное «хва­тит».

Вин­тик пе­рес­тал кру­титься, вы­пал из всеобъем­лю­ще­го ме­ха­низ­ма бы­тия.

Я оп­ре­де­лён­но ре­шил стать кем-то дру­гим — чем-то дру­гим.

Воз­мож­но, мо­лот­ком.

И­ли то­по­ром…